“Я тебе, картошка, кланяюсь в ножки!”

“Я тебе, картошка, кланяюсь в ножки!”

автор Раиса Дейкун, Беларусь
авторский перевод с белорусского

 

Триптих

 Министр и VIP-персона

 Известный украинский журнал отмечал свой очередной день рождения. В столицу съезжались приглашённые на праздник гости со всех областей. Подтягивались и местные. К десяти часам утра, по заведенному уже не один год обычаю, приезжал сам министр в сопровождении заместителя по кадрам. Он экспромтом произносил небольшую речь, поздравлял всех присутствующих и, в первую очередь, коллектив редакции и неугомонного главного, который буквально из руин поднял журнал на соответствующую высоту и держит на ней, вот уже не один год, сделав из него “конфетку”.

Затем министр вручал ведомственные награды. Бывало, и награды от Президента. давал возможность сказать пару слов другим, менее знатным гостям, и выразительно поднимал брови на редактора: давай, мол, заканчивай официоз, время не ждёт. Тот мгновенно закруглял официальную часть и приглашал в свой кабинет. А там уже был накрыт стол-фуршет. Начиналась вторая, менее официальная часть праздника. По однажды заведенной традиции министр в присутствии не одного десятка людей встречался в его кабинете с одной особой, которую он называл “VIP-персона”. Завсегдатаи этих встреч хорошо знали привычку министра и охотно принимали участие в них.

И в тот год всё шло па заведённому сценарию: гости съехались-сошлись, ждали министра. Он подъехал минута в минуту на служебном авто в сопровождении своего неизменного зама по кадрам: энергичного, заводного, такого же, как сам, жизнелюба. Редактор, как всегда, встречал высокого (а он и ростом был высокий) гостя возле подъезда редакции — красивого старинного особняка, который находился в центре столицы. Кроме этого журнала, в нём размещалось ещё несколько редакций других изданий.

Энергичный, спортивный, очень симпатичный министр по-дружески приветствовал — обнял редактора, который на две головы был ниже своего босса, подождал, пока это же проделал его зам, пока водитель-охранник доставал из автомобиля огромный букет роз — для женщин редакции. Их он всегда нёс сам, и сам вручал лично каждой, отпуская при вручении разные приятные комплименты вроде: “Ой, яка вы сьогоднi гарна!”.

Поднявшись на второй этаж здания, где размещалась редакция журнала-юбиляра, министр, с благожелательной улыбкой на лице, поздоровался со всеми за руку, вручая при этом всем присутствующим женщинам по одной роскошной розе и даря каждой из них лично комплимент. Затем, повернувшись к редактору, он объявил, что от всей души поздравляет, желает и всё такое другое и… просит прощения. Потому что его через час ждёт сам Президент и потому всё, что они привезли в папке (там всегда был приказ о моральном и материальном поощрении), им вручит его заместитель немного позднее, и что форс-мажорные обстоятельства требуют замены сценария.

Никто, разумеется, не стал перечить министру. Наоборот, на какое-то мгновение, все даже почувствовали неловкость: по столице, по страницам “жёлтой прессы” гуляли слухи о преемнике Президента — им должен был стать этот министр. Человек такой занятой: там, в больших кабинетах, решается его, да и не только его, а всей страны судьба. А здесь маленький юбилей маленького в масштабах той большой проблемы журнала.

— Дорогие мои! А чего это вы притихли? Юбилей не отменяется, меняется только его сценарий, — министр выразительно глянул на редактора. Тот, поняв босса без слов, тут же пригласил всех в свой кабинет к празднично накрытому столу, который был уставлен разными деликатесами. Министр снова взял слово:

— Уважаемые, вместе с вами я отдам должное одной почитаемой особе и быстренько оставлю вас, а вы продолжите уже без меня. Ну, где она?..

Министр нетерпеливо глянул вокруг. В этот момент редактор уже приближался к столу в сопровождении красивой девушки в белом фартуке. На лицах присутствующих появились улыбки, а взгляды по известным для всех причинам, направились не на девушку-красавицу, а на то, что она очень бережно несла на вытянутых руках — большую тарелку-поднос, на котором красовалась… запечённая половинками картошка “в мундирах”. Одна в одну: в каждой — деревянная шпажка, а на ней, вроде шляпы мушкетера, кружочки сала с мясной прожилкой и тонкие пластинки лимона. На самой середине выделялась более фасонистая картофелина с маленьким флажком на шпажке — с названием журнала и цифрой его очередного юбилея.

Министр с удовольствием потёр руки:

— А вот и она — моя VIP-персона! Красавица! Несравненная! С сальцем! С лимончиком! С приправкой? — поднял глаза на редактора.

Тот с улыбкой кивнул головой.

— Давай!

Министр взял несколько картофелин, положил себе на тарелку и только тогда поднял бокал.

— Ну, дорогие мои! За журнал, за его талантливый коллектив, за не менее талантливого редактора и… за вот эту — уважаемую VIP-персону, чтобы всегда она была в ваших домах, на ваших столах. Будьте здоровы!

Он пригубил с бокала, отставил его в сторону и с видимым удовольствием приступил к «персоне». Близкие к министру люди знали эту его слабость-почитание картошки: в голодные тридцатые она спасла от голодной смерти его и близких…

Присутствующие гости последовали его примеру. Через минуту-другую на подносе осталась только одна фасонистая картофелина. Её редактор лично подал министру. Тот с благодарностью взял, а флажок-клишинку под аплодисменты вручил редактору.

Никто тогда не представлял, что та встреча министра с «VIP-персоной» будет последней в его жизни… Революция… Какая-то нечеловеческая, не своя, принесённая, привезённая…

Он ушёл из жизни полным сил и энергии при загадочных обстоятельствах, не по своей воле… Осталась полная сожаления память у всех, кто знал его и был с ним знаком…

…Свои юбилеи журнал отмечает и сейчас, но не так, как прежде. А тихо, неприметно и уже не в том роскошном особняке, а в перепланированной под офис квартире на первом этаже блочного дома, который находится на другом конце огромного города-столицы. Далеко от министерства, которому принадлежит журнал. Новый министр так никогда и не побывал в его редакции. Всё по-другому… И сценарий полностью заменён, за исключением одного-единственного пункта — встречи коллектива, во главе со старым (прежним) редактором, с “VIP-персоной”. И когда к столу подаётся всё тот же поднос, на котором красуется: то ли в шляпе мушкетёра, то ли в короне неизвестной царицы картошка, все присутствующие поднимают бокалы с коньяком, молчат минуту — затем выпивают. Проходит несколько минут и на подносе остаётся только одна — “фасонистая”… Осторожно она кладётся на маленькую тарелку и ставится на боковой столик возле хрустальной вазочки с целым букетом флажков-клишинок и наполненного бокала с коньяком. Со стены на присутствующих и её — “VIP-персону” — смотрит и улыбается из чёрной рамки министр…

Гостинец для космонавта

Раньше в этом городе на берегу Десны было высшее военно-авиационное училище лётчиков, слава о котором гремела по всему Союзу. Оно было основано в 1940 году как военная школа пилотов. Когда началась Великая Отечественная война, школу эвакуировали в Ростовскую область, потом в пустыню Каракумы, а затем в одну из станиц Краснодарского края. Всю войну школа готовила лётчиков-истребителей для фронта, 15 из её воспитанников стали Героями Советского Союза. Лётный состав тоже брал активное участие в боевых полётах-вылетах. Один из лётчиков-инструкторов стал героем дважды. В конце войны школа была преобразована в военное училище и уже в таком ранге вернулась в родной город на Десне.

Славу училищу в мирное время продолжили приносить другие воспитанники, несколько из них стали лётчиками-космонавтами, героями и дважды героями огромной страны. Брать пример было с кого: почётным гостем в училище побывал первый космонавт Юрий Гагарин.

С развалом Союза училище оказалось невостребованным и, не получая финансирования, на глазах начало хиреть. На его территории, в бывших учебных классах, как грибы после дождя, стали появляться многочисленные кооперативы, разного калибра фирмы. Престижное когда-то учебное заведение с пропускным режимом становилось на глазах “проходным двором”. Начальник училища, белый как лунь, генерал смотреть на всё это без сожаления и печали не мог: он бросался в высокие кабинеты, просил, требовал сделать хоть что-то для спасения такого уникального заведения. Но республике, которая стала независимой после развала великой страны, было не до училища с его большой и, как оказалось, никому не нужной славой, боевыми и другими традициями.

После очередного возвращения из столицы, где он в который раз обивал кабинеты высоких чиновников, генерал созвал на совещание начальников отделов и ветеранов училища, которых в городе было несколько десятков.

— Ну, так что делать будем? Сдавать позиции без боя разным фирмачам и проходимцам? А что скажем своим детям и внукам? А чему научим? — генерал обвёл внимательным взглядом лица присутствующих в зале. Это были его единомышленники, его бывшие и теперешние коллеги — его последняя опора и надежда. С ними генерал вынашивал идею открытия на базе училища военного лицея для мальчиков.

Тишина властвовала с минуту, потом все разом загудели-заговорили: про былую славу и мощь училища, про его знаменитых воспитанников, в том числе и космонавтов.

— А давайте к нашим космонавтам обратимся за помощью, вы же помните, с кем я в одном кубрике пуды соли ел? — густой баритон перекрыл многоголосый шум-гам в зале. Он в один миг притих, все повернулись к оратору. С места поднялся коренастый, кареглазый полковник в отставке, бывший военный штурман. Выйдя на пенсию, он работал в областной Госавтоинспекции на должности заместителя командира батальона дорожно-патрульной службы по технической части. Была такая гражданская должность на то время. Но училище своё полковник не забывал, брал участие во всех его мероприятиях.

— Боже, где ты, полковник, раньше был со своей светлой головой? — прямо вскочил из-за стола генерал. — Это же гениальная идея! Кто же отважится отказать нашим космонавтам? Нашим Героям? Они же над всем миром летали, в открытый космос выходили. Звони, немедленно, своему земляку! (“земляками” между собой в училище курсанты называли тех, с кем при учёбе делили комнаты-кубрики на четверых). На такое предложение генерала зал зааплодировал: многие, присутствующие в нём, знали, что соседом по “кубрику” нынешнего гаишного зампотеха все четыре года обучения был один из четырёх теперь уже дважды Героев Советского Союза. Кроме его ещё трое космонавтов в разные годы оканчивали это училище. Так какая же административно-бюрократическая машина устоит перед такой силой и авторитетом?

В тот же день, прямо из кабинета генерала, бывший штурман позвонил своему знаменитому земляку, с которым поддерживал редкую связь все годы после окончания училища. Тот, высоко взлетев в прямом и переносном смысле, не чурался дружбы с простыми землянами, такими как его бывший однокурсник. Выслушав друга, потом генерала, пообещал связаться с коллегами-космонавтами и помочь спасти родную “альма-матер” от уничтожения. После попросил генерала снова передать трубку полковнику. Искренне обрадовавшись звонку, вспомнил про давние года учебы, когда делили вместе один “кубрик” и бегали к местным девчатам в увольнения, выезжали в подшефное хозяйство помогать убирать с полей свеклу, капусту, картошку; печь её тут же в золе и смаковать-наслаждаться ею вместе с прокопченным на костре салом…

…Наступил день открытия лицея. На церемонию было приглашено множество гостей, в том числе: ветераны училища, выпускники разных лет, находящиеся на службе по всему бывшему Союзу, и, конечно же, все четверо космонавтов, которые реально помогли основать на месте бывшего знаменитого училища военный лицей. Город ждал их как национальных героев и приготовил своим уважаемым “землякам” целый перечень официальных мероприятий.

Они приехали, вернее, прилетели.

Как водится в таких случаях, звучали речи, разрезались ленты, поднимались бокалы с шампанским. Город был особенным — в нём сохранилось много церквей, подземная пещера, другие памятники старины; создано было несколько музеев. По сценарию “культурной программы”, космонавтов водили и возили по всем этим историческим местам, а те с увлечением вспоминали, как некоторые из этих чудесных мест выглядели в то далёкое время, когда они были курсантами.

Так быстро пролетел тот такой насыщенный день. Полковнику и его знаменитому однокурснику толком не дали пообщаться — космонавты, как говорится, были нарасхват. За пару часов до отлёта звёздной делегации полковник-штурман исчез из поля зрения своего “земляка”. Тот решил, что его товарищ обиделся за такое малое к себе внимание и явно поскучнел.

Уже стоял готовый к вылету в Москву самолёт. Космонавты друг за другом поднялись по трапу, собираясь, как это заведено, помахать на прощание рукой тем, кто их провожал и сопровождал до столичного аэродрома, когда с включенной мигалкой на лётное поле влетела “Волга” с номерами госавтоинспекции областного центра, в котором был открыт лицей. Из неё с картонным ящиком в руках выскочил зампотех и побежал к самолёту. Ему вслед автомобиль ГАИ ревнул сиреной, как бы прося самолёт подождать с отлётом. Все решили, что гости что-то забыли. Те, заинтригованные, всё ещё находились в проёме самолёта, а по его трапу бегом поднимался бывший штурман. Ему навстречу, потому что бортпроводницы мигом перегородили путь в салон, на ступеньку вниз спустился космонавт-“земляк”.

— Это тебе гостинец, в самолёте откроешь, — обняв на прощание друга, полковник бегом покинул трап…

— Ну, что там тебе “земляк” подарил, открывай быстрее, — осанистые, в парадных форменных мундирах с золотыми звёздами мужчины, как проказливые мальчишки, все, как один, повернули головы к картонной коробке. Владелец её и сам был заинтригован не меньше своих побратимов по космосу. Сорвав коричневую обёртку, он открыл коробку: в салон самолёта, который в это время набирал высоту, тут же ворвался запах печёной картошки и продымленного костром сала. Картофелины, одна в одну, были упакованы в бутербродный контейнер, сало на деревянных шпажках, стекало жиром в другой посудине. Переглянувшись, космонавты, не сговариваясь, проглотили слюну. Но… Рядом с этими вкусностями лежал ещё один свёрток. Не ожидая хозяина коробки, старший из космонавтов развернул его. В его руках оказалась внушительная бутылка с самодельной надписью: “Буракiвка”.

— Вот это гостинец! Вот это земляк! Ты ему, как прилетим в Москву, позвони и предложи найти ещё что-нибудь для открытия, мы обязательно прилетим! Только про гостинец такой вот пусть не забудет, — не скрывая удовольствия, самый знатный из звёздных пассажиров осторожно открыл посудину с “буракiвкой”, глазами ища: куда её налить?

А тот, к кому обращался старший, в это время держал в руках ещё горячую, подпаленную с одного бока картофелину, с наслаждением нюхал её, счастливо улыбался и согласно кивал головой в ответ: мол, хорошо, хорошо — позвоню. Он припомнил, как во время фуршета на открытии лицея пожаловался своему бывшему однокурснику:

— Володька, если бы ты знал, как мне надоели за время приемов все эти заморские деликатесы и как я хочу картошки, испеченной на костре…

Картошка в “соляре”

Пожилой, с белым чубом мужчина, который в молодости, видно, был чернявым, сидел под зонтиком за пластмассовым столиком уличного кафе в самом его углу. Вокруг бурлила жизнь. Многоголосый гул Крещатика — главной улицы украинской столицы, не смолкал ни на минуту. За соседними столиками слышался смех, оживлённый разговор взрослых и счастливое щебетание детей. Все столики были заняты, три свободных места оставались только за столиком седоволосого мужчины.

— Можно к вам, у вас не занято? — услышал он рядом.

— А почему же нет, садитесь, не занято, — ответил мужчина вежливо и, приветливо подняв глаза на тех, кто потревожил его одиночество. Перед ним стояла (по всему видать) молодая семья: мужчине с женой было лет по тридцать, их сыну — лет десять.

Подсевшие сделали заказ: котлеты по-киевски с картошкой-“фри” на гарнир, по стакану сока, а сыну и жене мужчина заказал ещё и по порции мороженого. Пока оголодавшая семейка расправлялась с блюдами, мужчина молча сидел и по глотку пил с высокого стакана светлое пиво, тарелки с его стороны стояли чистыми. Он смотрел вокруг и краем глаза следил за соседями по столику. Вот молодой мужчина, а за ним и его жена подчистили всё с тарелок, а мальчишка, съев нехотя котлету, даже не дотронувшись к гарниру, отодвинул в сторону и тарелку с кусочком хлеба. Выпив полстакана сока, начал есть мороженое.

Седой мужчина не выдержал, заговорил.

— Вот бы нам тогда хотя бы по кусочку в день такого хлеба и такой картошки, — с сожалением произнёс он и покачал головой. Его молодые соседи удивлённо посмотрели на пожилого человека, потом на тарелку сына с недоеденной едой.

— Как тебя зовут? Вы откуда? — обратился незнакомец к мальчику.

— Дима, мы с Гомеля, приехали Киев посмотреть, — тут же выдал мальчик и глянул на родителей, мол, чего этот старик пристаёт к нему? Те промолчали, ожидая, что будет дальше.

— Посмотри, Дима, как нужно есть, — повёл глазами мужчина в сторону своих чистых, словно вымытых, тарелок.

Мальчик насупился: “Что он пристал, да ещё и учит, как есть?” — читалось на его лице.

— А ты хочешь услышать, как такая вот картошка, правда, не такая аппетитная, как эта, спасла мне и моим товарищам по службе жизнь?

Дима недоверчиво посмотрел на незнакомца, затем глянул на родителей, как бы спрашивая: “Можно ли слушать этого чудного человека?”. Молодой отец согласно кивнул головой: “Почему же не послушать, может интересно, да и ноги гудят от ходьбы после пешеходной экскурсии по историче-ской части города, заодно и передохнём”, — прочёл сын отцов кивок-разрешение.

Получив, таким образом, согласие соседей по столику, пожилой человек заговорил…

— Было это полвека назад. В шестидесятых мне было двадцать, моим товарищам по службе — тоже. Меня призвали в армию, попал на флот — Тихоокеанский. Первые дни тяжело было — привыкали к морской болезни. Когда мы уже немного попривыкли к службе, нам — четырём матросам, пришлось оказаться на барже. Это судно такое для перевозки грузов, — пояснил мужчина своим слушателям, а скорее всего, мальчику. — Так случилось, что наша баржа в тумане оторвалась от буксира, который её транспортировал к базе-берегу. Как известно, баржа — судно не самоходное. Мы оказались вроде как на возу, но без коня. Так с того же воза соскочить можно на землю, а как ты соскочишь посреди океана? — глянул рассказчик на мальчика. Тот сидел с широко раскрытыми глазами и ртом, как и его родители.

— Мы находились в дрейфе, отданные на откуп водной стихии, которой не было видать ни конца, ни края. У нас не было парусов, чтобы поставить их и плыть за ветром. У нас не было ни воды, ни еды, ни связи. Но мы молодые, неопытные — салаги, одним словом, думали и были уверены, что нас вот-вот найдут, объявят героями, накормят от пуза макаронами по-флотски. С надеждой мы посматривали в разные стороны с той баржи. Но, кроме нас, на водной глади никого и ничего не было видно.

Откуда нам было знать, что наша посудина оказалась в квадрате, закрытом под секретные испытания, что пока будут идти те испытания, нас не будут даже искать (не до нас) и что нас уже объявили без вести пропавшими?

Наш молодой командир знал немного больше нас, был на год старше и по службе на флоте и по возрасту. Он рассказал нам, салагам, что, возможно, доведётся “загорать” на барже не один день, а потому мы должны позаботиться о себе сами, чтобы как-то выжить. Он дал команду: не впадать в панику, слушать его приказы и …затянуть ремни. А они и так уже были на последней дырочке: за время, пока мы, оторванные от буксира, приходили в себя, наши животы, казалось, присохли к спинам.

Обшарив каждый уголок посудины, на которой по воле судьбы оказались, мы нашли в одном из её закоулков небольшую кучку картошки. Посчитали, её оказалось всего девятнадцать штук. Потом осмотрелись и в другом уголке баржи нашли грамм сто соли, с полкило пшённой крупы в довольно грязном мешочке и вместительную алюминиевую кружку.

Находка наша была на вес золота. Мы догадались: это тот, кто сопровождал грузы до нас (и, видно, не один раз), сделал себе небольшой запас еды. Так делают охотники в непроходимой тайге. Там есть такие домишки-срубы (обязательно с сухим запасом еды, коробком спичек и стопкой дров), чтобы заблудившийся мог там обогреться и не умереть от голода.

С системы охлаждения в какую-то жестянку мы собрали ржавую воду. В найденной кружке приспособились варить суп. Мы брали одну картофелину, резали её на маленькие кусочки, добавляли щепотку крупы и соли.

Боже милый, что это за варево было!? Наша основная находка — картошка, оказалась насквозь пропитанной соляркой. От неё так несло! В первый день нас выворачивало от одного только запаха того супа. Но, правду говорят, что голод — не тётка. Мы приспособились и своё варево растягивали на двое суток. С каждым днём оно становилось для нас всё вкуснее и вкуснее. Но, как ни экономили, а наступил день, когда мы сварили и съели последнюю картофелину. По зарубках на деревяшке сосчитали — это был тридцать седьмой день нашего дрейфа. У нас больше не было ничего из еды.

От голода у нас подводило животы, кружились головы, тошнило. Чтобы сохранить последние силы, мы часами лежали в какой-то дремоте, покачиваясь, словно в колыске, на бескрайней водной глади и молили бога, чтобы не налетел шторм — тогда нам уж наверняка был бы конец! Про еду боялись даже разговаривать. Мы превратились в живых скелетов.

После тех картофелин мы промучились ещё двенадцать дней. За это время в ход пошли сапоги, мех гармошки, зубная паста и …кусочек мыла. Как мы всё это ели — не могу сейчас даже представить и сам себе не верю — со мной ли это было? Но было же, от памяти никуда не денешься.

Нас подобрало иностранное судно, когда уже не было надежды на спасение.

Оказалось, мы пробыли на барже сорок девять дней! Мы попали в другую страну, там впервые увидели другие деньги, телевизор, по которому нас показывали на весь мир. Нам предлагали остаться в той стране, обещали золотые горы. Но нам они были не нужны — мы рвались домой!

Сегодня из нашей четвёрки живы только я и командир, наши два товарища отошли на тот свет. Мой командир живёт под Ленинградом, то есть Санкт-Петербургом, плавает по Неве капитаном буксира.

Время от времени мы с ним встречаемся, вспоминаем нашу баржу и картошку в соляре. Оба, когда садимся за стол, съедаем с тарелок всё до последней ложки и последней крошки. После того вынужденного путешествия мы по-другому стали смотреть на мир, на всё, что окружает нас. Значит, не зря говорят — чтобы что-то оценить, его нужно потерять.

седой человек закончил свой рассказ.

За столиком царила тишина.

Ни слова не говоря, мальчик взял в руку вилку, а в другую кусочек хлеба и с явным аппетитом быстро умял с тарелки картошку-“фри”, допил свой сок и только тогда поднял глаза на пожилого человека, очевидно, ожидая похвалы.

А тот глядел вдаль Крещатика и думал про что-то своё. Видно, в мыслях, он со своими товарищами по несчастью всё ещё находился на одинокой барже, которая дрейфовала в далёком Тихом океане.

comments powered by HyperComments