Призвание

Призвание
автор Елена Пэйт, Даллас, Техас (США)
глава из романа «Одинокие»

Савелий Петрович Девяткин был одной из достопримечательностей в деревне. Не все любили его, но уважали все, потому что в отличие от прочих пенсионеров Савелий Петрович не пил, не слонялся без дела по селу и единственный в округе выписывал пачку разноцветных газет и журналов, к великому неудовольствию почтовых работников. “Вот Савелий Петрович, к одному тебе хожу по морозу!” — ворчала румяная полная почтальонша, вручая старику пачку газет, перевязанных веревочкой. “А ты не жалуйся, Клавдия, а благодари! Я тебе работу даю. Не будет меня, и работы у тебя не станет!” — весело отвечал Савелий Петрович.
Всю свою жизнь Савелий Петрович проработал сельским учителем. Приехал по распределению преподавать географию, но выяснилось, что школа также нуждается в учителях экономики, черчения, истории, природоведения и труда. Недолго думая, эти дисциплины взвалили на молодого коллегу. Все-таки, с высшим образованием, интеллигентный, работоспособный, а главное — покладистый… Учителей в селах не хватало, поэтому почти каждый учитель преподавал и свой предмет, и тот, который рекомендовал директор.
Это была обычная ситуация: предметов в школе двадцать, а учителей — шесть.
Свой предмет Савелий Петрович знал и любил. С каким интересом слушали дети его рассказы о заморских диковинных странах, об австралийских аборигенах в “юбках” из травы, об индейцах и полном опасностей и приключений путешествии Христофора Колумба. Но, помимо географии, приходилось заниматься и тем, что никогда прежде не интересовало Девяткина. Были вещи, которых Савелий Петрович не знал, либо ничего не мог добавить к уже написанному в учебнике.
Но он не сдавался. Несмотря на то, что в село молодой педагог приехал с женой и двумя детьми, один из которых был грудного возраста, а другой только делал первые в своей жизни шаги, Савелий Петрович находил время для самообразования. Он выписывал множество журналов, газет и справочников, тратя на них гораздо больше, чем выделялось бюджетом. Интересные статьи и иллюстрации, которые могли бы пригодиться на уроках, он вырезал и складировал в специально заведенных картотеках.
Иногда жена устраивала истерики: “Я тут с ног валюсь от работы, а ты сидишь с газеткой целыми днями. Пойду просить соседа, чтобы починил утюг. Как же тебе не стыдно!” Жена работала бухгалтером в леспромхозе и приносила в семью больше денег, чем супруг. Деревенское хозяйство тоже держалось на ее хрупких плечах.
Савелий Петрович, конечно, никогда не отказывал в помощи, старался выполнять тяжелую мужскую работу, но на первом месте, все-таки, для него была школа. Ему нравилось учить детей, вкладывать в их головы не только знания, но и мудрые мысли, нравственные ценности того времени. Ему хотелось, чтобы его выпускники не просто знали географию, но чтобы из них получились хорошие и честные люди, которые любили бы родину, начиная со своего села, где остались родители, друзья, братья и сестры, и заканчивая красными кремлевскими звездами. Чтобы они не боялись выполнить гражданский долг при необходимости, но не шли на глупый риск и не ввязывались в драки с теми, кто слабее. Чтобы справедливость всегда жила в их сердцах.
Ему казалось, что это важнее, чем домашние хлопоты. Несмотря на то, что в село приезжали учиться дети изо всех окрестных деревень, учеников было не очень много, и каждого из них Савелий Петрович знал по имени. Ребята любили его, потому что дети, еще не зная мира, остро чувствуют отношение к ним взрослых — их не проведешь фальшивой улыбкой и обменом любезностями. Они не станут слушать того, кто говорит неискренне.
Савелий Петрович знал это, потому что и сам был отцом двоих детей, растущих не по дням, а по часам. Пришло время, и его сыновья стали его учениками. Он не выделял их среди других. Поначалу дети обижались, глядя на какого-то чужого и непривычно строгого отца, но вскоре смирились и стали одними из лучших на его занятиях.
Старший сын Николай окончил школу с золотой медалью. Он погиб, вытаскивая тонущую девочку из Енисея. Она тонула на глазах у прохожих, но никто не решался броситься в ледяную воду, чтобы помочь ей. Из последних усилий Николай вытолкнул малышку на берег, но сам уже не смог спастись. Таково было воспитание Савелия Петровича.
Смерть сына учитель перенес стойко. Однако горе сильно подкосило здоровье его супруги. Той зимой она простудилась и тяжело заболела. Сельские врачи вылечили пневмонию, но не смогли справиться с осложнениями.
Только сидя у постели умирающей жены, Савелий Петрович понял, как много она для него значила, только тогда оценил ее заботливые и умелые руки, которыми она справлялась с работой по дому. Никогда он не смотрел на нее с такой нежностью и любовью, как в последние дни ее жизни. Давно угасшее чувство к ней снова набрало свою силу и остроту.
Жена не понимала его, не разделяла его стремление отдавать больше внимания чужим детям, чем собственным, но каждый день, поборов в себе обиду и ревность, она продолжала любить его, заботиться о нем, хранить верность ему в своем сердце. Умирая, она думала не о себе и своей боли, а о том, что некому будет позаботиться о муже и сыне.
В день ее смерти Савелий Петрович плакал. Он не раскаивался в том, что так много внимания уделял чужим детям — ведь ему они не были чужими. Ему казалось важным и правильным поступаться личной жизнью на благо общества — такое воспитание оставила ему в наследство социалистическая юность. Но какое-то смутное чувство вины за смерть своей женщины, обделенной его любовью и лаской, заставляло его глотать слезы, когда своей рукой он закрыл ее глаза. Она уже больше не посмотрит не него, не упрекнет ни в чем, не улыбнется.
В тот год Савелий Петрович потерял сразу двух самых близких ему людей. Вскоре и младший сын, Анатолий, покинул родительский дом и отправился на учебу в город.
Оставшись один, учитель еще больше погрузился в работу. Он не предавался унынию: не мог сам поступать вопреки тому, чему учил других. А пустоту в душе восполнили новые ученики, к которым он стал еще внимательнее, чем прежде. Они разделяли его привязанность, выделяли его среди других учителей.
Быть может, не все любили строгого и требовательного педагога, но уважали его все до единого. Ученики приходили к нему маленькими, беззащитными октябрятами с доверчивыми глазами, окружали его, словно котята, и всматривались в его лицо с нетерпеливым ожиданием, а Савелий Петрович, глядя на них с улыбкой, уже знал, что скоро в них не останется ни невинности, ни доверия к людям. Что скоро веснушчатые мордашки этих ребят перестанут быть такими веселыми и беззаботными, подбородки их покроются пушком, а сердца — толстой броней, пробить которую будет не так-то просто, чтобы достучаться к их душам. Поэтому делать это нужно сейчас, пока их мир еще для него открыт. Не нужно брать крепость штурмом, когда можно просто войти в распахнутые двери.
Савелий Петрович умел находить общий язык и с семилетними детьми и с семнадцатилетними парнями. А вот с девушками ему приходилось сложнее.
Но он путем проб и ошибок боролся за каждого своего ученика, даже если это была девушка. Примером тому могла послужить история с Анютой.
Анюта была старше своих сверстниц, мудрее и опытнее, но уступала им в своих знаниях. Ее семья переехала из села, где была школа, но не было такого самоотверженного и влюбленного в свое дело учителя. К тому же, Анюта была старшей в семье — на ее попечении были младшие братья и сестры, и на учебу времени не хватало. Она часто пропускала утренние занятия в школе по этой причине. Когда младший братик или сестричка болели, Анюту оставляли дома вместо сиделки. “Копать картошку грамоты не нужно!” — ворчал отец в ответ на ее протесты.
Тогда Савелий Петрович предложил девушке заниматься по вечерам. Поговорил с родителями. О том, что перед Анютой однажды может открыться более достойная перспектива, чем деревенский колхоз.
— Анна — способная девушка, она быстро нагонит своих сверстников, а многих из них и перегонит! — ласково улыбаясь, говорил Савелий Петрович.
— Да откуда же у Нюрки взяться способностям? — упорствовал отец. — Я, ее родной отец, знаю ее лучше, чем вы, а вы нам тут голову морочите. Прежние-то учителя ругали ее, почем свет. Говорили, ничему-то она не учится. Бестолковая она. А раз так, то и время убивать не стоит на это дело. Хоть по дому помогает да за детьми приглядывает.
— Простите, а какое лично у вас образование?
— Я-то тут причем? Когда мне было учиться?! Я же старший в семье. У меня пять младших братьев и две сестры. За всеми присмотреть, всех одеть, обуть и на ноги поднять. Три класса — мое образование. Потом дядька научил меня в двенадцать годочков с трактором управляться. А потом война… Все мужики в селе воевать ушли, а я мал был еще, не пустили меня на фронт. Всю войну один с бабами в колхозе проработал — колхозные поля вспахивал, урожай вывозил. Отец не вернулся с фронта. Так с двенадцати лет я и тащил на себе всю семью. Вот и работаю на тракторе до сих пор. Некогда мне было учиться, ясно?
— И вас такая судьба устраивает?
— Устраивает! Никто не голодает, все одеты и обуты. Чего еще надо?!
— Так, значит, это вы от удовлетворения беретесь за бутылку и срываете зло на жене и детях?
— А вот это уже не вашего ума дело, товарищ учитель.
— Отчего же? Когда ученики пропускают занятия или приходят в класс в синяках, долг любого учителя вмешаться и принять участие в создании для этих детей нормальных условий для учебного процесса. Анну, слава богу, вы не бьете, а вот Данил с Кириллом периодически появляются с синяками. Они, конечно, не признаются никогда. Такие маленькие, а уже стыдятся своего отца. Над ними одноклассники смеются. Дразнят их по вашей милости. Разве виноваты они в том, что жизнь у вас не сложилась?
— Да как вы смеете меня осуждать! Я всю свою жизнь колхозу посвятил! Гну спину с утра до вечера, пока вы книжки перелистываете!
— А я вас вовсе и не осуждаю. Напротив, я вам сочувствую. У вас очень трудная жизнь. И детства у вас не было, и молодости тоже. Ничего не было, кроме этой тяжелой изматывающей работы. Да и сейчас тоже — нет времени ни в клуб сходить, где, кстати, очень хорошее кино сейчас показывают, ни в райцентр съездить на выходных. А ведь вы не виноваты ни в чем. Война многие судьбы перечеркнула, многие семьи разрушила. Вот и вы пострадали от ее последствий.
— Вот именно, пострадал! Только что-то я не пойму, причем здесь моя Нюрка?
— Разве о такой жизни вы мечтали в детстве?
— Некогда мне в детстве было мечтать.
— Времена меняются. Как вы знаете, впереди нас ждет светлое социалистическое будущее. Возможно, мы с вами не увидим, а дети наши увидят непременно. Не наказывайте их. Вам не повезло в жизни, так пусть им повезет. Пусть, когда придет время, все дороги перед ними будут открыты, и им, как вам сейчас, не придется всю свою жизнь трудиться в поле, если, конечно, они сами этого не выберут. Я знаю, Кирилл мечтает стать летчиком, а Анюта хотела бы быть геологом. Чтобы их мечты когда-нибудь воплотились в жизнь, им нужно учиться сейчас. Пусть они добьются всего, что не удалось вам: ведь они — ваша кровь, продолжение вашего рода.
— Моя Нюрка хочет стать геологом? Это она вам сказала?
— Да. Это ее мечта.
— Разве бабье это дело — лазить по горам с молотком?
— Советская женщина давно уже освоила множество мужских профессий. Валентина Терешкова стала первой женщиной в космосе. Слышали? А ваша Анюта станет когда-нибудь одной из женщин-геологов, далеко не первой и не единственной, но, может быть, ей удастся открыть какое-нибудь важное месторождение и принести пользу родному краю. Разве не хотели бы вы гордиться своими детьми?
— Да есть ли толк от мечты, если нет в ней никаких задатков? Предыдущие учителя считали ее бестолковой. Откуда мне знать, что вы говорите правду?
— У меня есть доказательство. Вот, поглядите!
— Природные ископаемые Сибири… Карты прилагаются… Чего вы мне дали эту тетрадку? Не смыслю я в этом. Мое дело — трактора!
— Это тетрадь Анюты. Ее домашнее задание. Пока она сидела взаперти и нянчила ваших детей, она сделала этот реферат и даже карты нарисовала. Она перечитала много книг на эту тему.
— Когда же она читала? Я же ругаю ее, чтоб не забивала себе голову разной ерундой из книжек, — как-то виновато признал Анютин отец.
— Поэтому она вынуждена прятаться от вас на чердак и читать там, а это вредно для ее глаз. Ведь на чердаке недостаточно света. Так она может лишиться зрения! — с упреком ответил Савелий Петрович.
— Вот оно что… Значит, Нюрка вот это все сама сделала? И с нее может что-то статься в жизни?
— Я в этом уверен.
— Ну, раз так, то ладно… Пусть себе учится! Только от работы в доме я ее не освобожу, так и знайте — некому у нас больше заниматься детьми. Мы с женой от зари до зари трудимся. Ну, а книжки пусть читает, и по вечерам заниматься ей разрешаю! — махнул рукой Анютин отец.
Савелий Петрович одержал очередную победу. Подобные сражения происходили в его жизни почти каждый день, и почти всегда сельский учитель выходил из них победителем. Если бы за такие победы полагалась награда, то он бы уже был самым богатым человеком в селе.
Однако нельзя сказать, чтоб его заслуги оставались недооцененными. Его наградой были любовь и привязанность воспитанников. Первоклассники, завидев его на улице, бросались к нему навстречу, радостно вопя: “Здравствуйте, Савелий Петрович!”, а старшие ученики любили обращаться к нему за советом и охотно делились с ним своими мечтами и планами: для каждого из них Савелий Петрович находил “десять минут” личного времени.
Для многих ребят, родители которых были заняты постоянной работой, он был как второй отец, как мудрый наставник по жизни. Боясь признаться строгим родителям в проступке или потере, ученики шли со своей бедой к любимому учителю.
Много лет спустя, выпускники, которые давно обзавелись профессией и семьей, приезжая в село навестить родных, непременно заходили и к Савелию Петровичу с каким-нибудь нехитрым гостинцем и непременно с пачкой фотографий. Они рассказывали о своей новой жизни вдали от родного села, с гордостью тыкали пальцем в черно-белое фото: “Вот это я на стройке!” или “Вот это мой сынок!”. И неизменно благодарили своего уже немолодого учителя с серебряными висками, говоря, что своими заслугами в той или иной степени они обязаны ему.
Это и была самая важная и ценная награда. Потеряв свою семью, он обрел другую — большую, шумную и веселую. Его семьей стала школа.
Жил Савелий Петрович очень скромно, но он и не стремился к роскоши. Просто одинокий человек, потерявший жену и первенца. Второй его сын, перебравшись в город, обзавелся другой семьей, женившись на дочке своего профессора. Он писал письма отцу, присылал фотографию сына. Савелий Петрович знал, что у него есть внук по имени Митя. Митя катается на коньках, занимается иностранными языками, любит мороженое “пломбир” и имеет собственную собаку, немецкую овчарку по кличке Найда. Так Савелий Петрович отвечал на расспросы знакомых односельчан. А с фотографии на него смотрел курносый белокурый мальчик с веснушками и застенчивой улыбкой, внук, о котором он знал гораздо меньше, чем о любом из своих учеников.
Особенное место в сердце Савелия Петровича занимала Анюта, та самая Анюта, которая нянчила днями младших сестер и братьев, а вечерами украдкой читала книжки на чердаке.
В тот вечер, когда Савелий Петрович пришел отвоевывать ее будущее у строгого и полупьяного отца, девушка со спящей сестричкой на руках стояла под дверью, с тревогой вслушиваясь в их разговор. Анюта стыдилась своего отца, в особенности, когда тот напивался и начинал громко ругаться, а еще хуже — мог поднять руку на мать, пытающуюся его утихомирить. Во время запоев семья жила в постоянном страхе. Даже маленькая сестричка на руках у Анюты понимала, что нельзя ни плакать, ни шуметь, когда отец возвращается домой с бутылкой.
Больше всего девушке хотелось выбраться из села, избавиться от тирании отца и уехать куда-нибудь подальше, где никто не будет смеяться над ней: отец не отпускал ее никуда из дому, сверстники дразнили ее “дикушей”.
Она ни разу не была ни в клубе, ни на новогодних вечерах в школе, а ее имя постоянно стояло в первых строчках списка отстающих на школьной стенгазете. Ведь в классе она была самой старшей, а училась хуже других. Все смеялись, когда она выходила к доске. Но этот смех замолкал на уроках географии, особенно, когда речь шла о геодезии, ценных и редких ископаемых, природных ресурсах родного края.
Много раз Савелий Петрович с интересом замечал, как оживало ее лицо и расправлялись обычно опущенные плечи, когда она стояла перед картой с тоненькой указкой в руках.
— Анюта, ты неглупая и способная девушка! — сказал он ей однажды после урока. — По географии у меня нет к тебе замечаний. Но математику ты не знаешь совершенно! А физику? А биологию? Я знаю, в том, что ты постоянно пропускаешь занятия, нет твоей вины. Но ведь дела это не меняет. Давай тогда придумаем что-нибудь! Ведь вечерами ты свободна?
— Простите, Савелий Петрович, но отец меня ни за что не отпустит! — виновато ответила Анюта.
— Отпустит, никуда не денется! Я с ним поговорю!
— Нет, пожалуйста, не надо! Так только хуже будет. Вы его рассердите, и тогда он совсем запрет меня дома.
— Не бойся, не запрет. Вечером я к вам зайду.
— Но, Савелий Петрович! Вы не знаете, что он за человек!
— Вот именно, что человек! Люди разные все, но природа у всех одна, и с любым человеком договариваться можно и нужно.
Анюта со страхом ждала вечера, которым должна решиться ее судьба. В тот день она во всем старалась угождать отцу — приготовила его любимое блюдо и сама отнесла обед ему в поле, перестирала и отгладила все его рубахи в надежде, что в ответ на его благодарность она попросит отпустить ее на вечерние занятия.
Но отец этого, видимо, не заметил и не оценил. Он вернулся домой уставший и потный, сбросил с себя на пол мокрую одежду и громко позвал дочь.
— Нюрка! Где тебя носит? Вот, иди к Егоровне, купи мне два пива, да не задерживайся. Одна нога здесь, другая — там, поняла? — сказал он, высыпав в ее ладошку горсть монеток.
— Папочка, миленький, может, не надо? Ну пожалуйста, не напивайся сегодня! — робко попросила Анюта. — Хочешь, я тебе кваса холодненького из погребка принесу?
— Скажи спасибо, что я за пивом, а не за водкой тебя посылаю. И вообще, как ты смеешь родному отцу перечить?! Вот будь ты парнем, взял бы сейчас ремень и выбил из тебя всю дурь! Ну, давай, да поживее! Одна нога здесь, другая там!
Взяв горсть монет, Анюта дошла до лавки Егоровны, но в последний момент развернулась и пришла домой ни с чем.
— Где мое пиво? — спросил отец.
— Егоровна свою лавку закрыла на учет! — соврала Анюта, замирая от страха. — Никому не отпускает товары сегодня.
— Что это еще за такой учет? Ну ладно, а ты смотри у меня! В доме чисто, ужин на столе. Иди, отдохни уже до прихода матери… — с этими словами отец направился в погребок и вернулся с пузырем самогона в руке.

Вечером Анюта боялась, что отец нагрубит учителю и опозорится еще больше в его глазах. Она не ожидала, что отец выслушает его и, в конце концов, согласится. Савелий Петрович умел убеждать людей, умел проникнуть человеку в душу и зацепить за живое. С изумлением Анюта наблюдала в дверную скважину, что ее отец не ругался и не хамил, словно парализованный цепким пронзительным взглядом Савелия Петровича. Невысокого роста, худощавый учитель спокойно стоял перед ее рослым упитанным отцом, без малейшего страха и даже с иронией глядя тому в покрасневшее от напряжения лицо.
Эта сцена надолго запала в душу девушки. Она стала началом ее странного и тогда еще не вполне осознанного чувства, которое начиналось с благодарности, переполнившей ее душу до краев.
Уверовав в то, что теперь ее судьба зависит лишь от нее самой, она занималась с особым усердием. Качая сестру, прополаскивая белье в бане, вынимая ухватом горшок из печи или прибирая в избе, она зубрила теоремы и вместо молитвы повторяла их перед сном с закрытыми глазами. Иногда она не могла понять и разобраться в материале, перечитывала одну и ту же страницу десятки раз, злилась, плакала от бессилия и с чувством вины шла к Савелию Петровичу, а он объяснял ей все в двух словах, так легко и доступно, что с досадой девушка думала, как же она не могла сообразить сама.
Братья не понимали ее рвения и даже смеялись порой, когда Анюта плакала перед учебником. “Тоже мне, нашла из-за чего реветь! Это всего лишь физика, а не конец света! Завтра спросишь Савелия Петровича, и он тебе все объяснит!” — говорил Кирилл. “Нет, я сама должна разобраться! — настаивала Анюта, размазывая слезы по щекам. — Я посижу еще немного и разберусь. Не хочу, чтобы он считал меня глупой!”
Савелий Петрович, конечно же, не считал ее глупой. Напротив, он был очень доволен своей ученицей. За несколько месяцев ей удалось наверстать упущения нескольких лет. “Ты не бойся не знать, Анюта! — ласково говорил он, объясняя ей очередную непонятую тему. — В этом нет ничего постыдного. Я и сейчас многого не знаю, и мне не стыдно тебе в этом признаться, ибо только самоуверенные глупцы считают, что знают все. Не знать не стыдно. Стыдно не стремиться узнать! А ты стремишься, и поэтому все у тебя получится!”
В перерывах между вечерними занятиями они вместе пили чай с малиновым вареньем и говорили о жизни. Савелий Петрович часто вспоминал молодость, рассказывал, как в школе когда-то боялся физику, говорил о том, что с возрастом все видится иначе, проще и понятнее, чем в молодости. Он никогда не выстраивал искусственного барьера между собой и учениками, потому что знал, что не высокомерием нужно заслуживать уважение, а всей своей жизнью, в которой в любых ситуациях следует держаться с достоинством, не теряя бодрости духа, самоиронии и простоты. Он не боялся быть открытым, быть близким и понятным для своих учеников. Не боялся удара в спину, потому что ни к кому не поворачивался спиной. Не боялся, что кто-нибудь однажды ранит его душу, потому что знал, что это случается лишь тогда, когда люди сами позволяют другим себя ранить. Поэтому он легко впускал людей в свою жизнь и так же легко расставался с ними.
Но с Анютой случилось иначе. Когда девушка садилась в ядовито-желтый обшарпанный “пазик” на автобусной остановке, Савелий Петрович стоял среди провожающих, рядом с ее угрюмым отцом, заплаканной матерью и радостно машущими братьями. “Ничего не бойся! Ты со всем справишься! — шепнул он ей на ухо, обнимая ее в первый и последний раз. — Чего же ты плачешь? Ты же едешь навстречу своей мечте! Из тебя получится отличный геолог, я-то знаю!” Он подмигнул ей. Анюта благодарно улыбнулась ему и решительно направилась к автобусу.
В то утро шел дождь. Вода стекала по стеклам ручьями, смывая с автобусных окон дорожную пыль и грязь. Савелий Петрович стоял под зонтом, пытаясь отыскать в одном из грязных закопченных окон ее лицо через струи воды, разделившей их навсегда. А Анюта смотрела на него ничего не видящим взглядом, потому что вода была не только за окном: она стояла в ее глазах, капли сбегали с кончиков ресниц и ручьями стекали по бледным щекам. Ведь девушки всегда плачут, навсегда покидая дом, покидая свою малую родину, свой маленький мир после которого всегда так страшно входить в мир огромный.
Старушки, сидящие напротив, участливо смотрели на нее. “Ну полно, Нюра, горевать-то! Не в последний раз же видишь их!” — утешали они. “Кого?” — не слыша и не слушая их, спросила Анюта, прижимая сильнее к окну свое лицо с расплющенным носом, покрасневшим от слез, не видя вокруг никого, кроме затерявшейся в толпе фигуры в черном плаще под черным зонтом. “Родных своих, кого же еще!” — развела руками старушка, но Анюта не видела ее жеста.
Громко чихнув, автобус вздрогнул всем корпусом и тронулся в путь. Братья бежали за автобусом и радостно махали вслед, но Анюта не замечала их. Там, за стеной из дождя, стоял Савелий Петрович, провожая взглядом окно, в котором еще можно было разглядеть розовый кончик ее носа, и его губы были изогнуты в какой-то вымученной улыбке. Автобус увозил ее навсегда — ее теплые каштановые глаза, столько времени смотревшие на него с затаенной нежностью…
Они так и не объяснились, так ничего и не сказали друг другу на прощание, поэтому каждый из них считал, что несет этот груз в одиночку. Анюта не призналась, потому что была слишком застенчива — она не смогла. Говорили всегда только ее глаза, а губы молчали и улыбались. Савелий Петрович делал вид, что ни о чем не догадывался, потому что “это неправильно” и “так не должно быть”. Ему было под пятьдесят, ей едва исполнилось восемнадцать…
Когда она уехала, Савелий Петрович разлюбил малиновое варенье и чай заменил крепким черным кофе. Он по-прежнему отдавал себя работе, так же приветливо улыбался ученикам, по-прежнему интересовался наукой и продолжал выписывать пачку журналов, которую одинокая почтальонша Клавдия заботливо перевязывала веревочкой, чтобы ничего случайно не выпало и не затерялось в ее безразмерной сумке. Только вечерами становилось как-то пусто и грустно. Непривычная тишина наполняла дом, и он вздрагивал, когда среди этой тишины слышал стук калитки и чьи-то шаги по шуршащей листве. Он подходил к окну, отдергивал занавеску и отхлебывал уже остывший черный кофе из эмалированной кружки.
Иногда на улице они встречались с Анютиной мамой.
— Ах, Савелий Петрович, я вам так благодарна! — сказала она в сентябре, стоя в очереди за хлебом. — Мы вчера получили Анютино письмо. Она поступила на геологический, а все благодаря вам. У нее уже начались занятия — ей там так интересно. Она даже обзавелась друзьями: на ее курсе много очень умных молодых ребят. Они — не чета нашим деревенским оболтусам: все такие вежливые, воспитанные, а один из них пригласил ее в театр, представляете?! А я никогда в жизни не бывала в театре… Пусть моей девочке повезет в жизни, пусть она не сгниет, как я, в этом болоте!
— Дай бог, так и будет. Я очень рад, что у Анны все хорошо. Вы меня извините, Марья Павловна, но, кажется, моя очередь подошла, — ответил Савелий Петрович, теребя в руках сетку.
Наступила зима. Близились новогодние праздники. Как всегда, вечером последнего рабочего дня Савелий Петрович решил украсить елочку перед воротами. Легко и празднично было на душе. В ранних сумерках с неба сыпал пушистый снежок. Из соседских окон на белые сугробы падал мерцающий свет разноцветных гирлянд.
Раньше украшать елочку Савелию Петровичу всегда помогали первоклассники, но в этом году их набралось всего семеро, и практически все ребята разъехались на каникулы к родным в город. А село с каждым годом пустело, становилось все более неуютным и заброшенным. Но в этот вечер чистый белый снег спрятал облезлую краску на ставнях заброшенных изб, спрятал под пушистым покрывалом покосившиеся крыши. Вечер был хорошим, теплым и добрым.
Не оборачиваясь, Савелий Петрович услышал хрустящие шаги, по которым он узнавал почтальоншу Клавдию. Она спешила к нему, маленькая и круглая, как матрешка, в валенках, коротком полушубке и с увесистой сумкой через плечо.
— С наступающим тебя, Клавдия Макаровна! — крикнул ей Савелий Петрович, не слезая со стремянки.
— А я вот к тебе бегу, Савелий Петрович, в последний рабочий день! — улыбаясь, ответила Клавдия, протягивая ему письмо. — Обрадовать спешу! Держи-ка!
— Неужели от сына?! Давно же он мне не писал!
— Нет, не от него. От женщины! Хмелевская Анна Николаевна. Из столицы тебе написала.
— Кто, говоришь? Хмелевская? Не припомню такой фамилии! — Савелий Петрович снял перчатку и поднес к глазам конверт с поплывшими от снега чернилами. — Хмелевская Анна Николаевна…
И вдруг он все понял. Он знал, что так будет, и ни на что не надеялся, но от собственной догадки почему-то ему стало больно.
— Анюта Бородина, ученица моя. Вышла замуж, видимо, — пояснил он любопытной почтальонше.
— Это наша-то Нюрка Бородина? Нашла себе москвича? А ведь на днях встречала Марью Бородину, вместе с ней стояли в очереди за импортным мылом у Егоровны — так она мне ничего не сказала! Вот ведь повезло девчонке! Отец — пьяница, а сама такая невидная была, такая тихоня… Зато теперь вот учится в Москве, еще и замуж вышла, местным девкам нос утерла, а все благодаря тебе, Савелий Петрович! Что бы с нее сталось, если бы не твои старания? Видно, она это не забыла! Хороший ты человек, Савелий Петрович!
Анюта прислала поздравительную открытку и свадебное фото, на котором она была похожа на ангела в белом, только почему-то не улыбалась. Савелию Петровичу даже показалось, что ее глаза смотрели с упреком, словно бы говоря: “Вот посмотри, что с нами случилось!” Рядом с ней стоял симпатичный молодой человек в элегантном костюме. Он выглядел вполне счастливым.
Она ничего не писала о себе. Подписи на конверте и фотографии было вполне достаточно. Ее бледное лицо, красивое и строгое, словно лик с иконы, с грустными упрекающими глазами, рассказало ему больше, чем любые слова. Она сознательно выбрала эту карточку, чтобы причинить ему боль напоследок. Месть любящего человека всегда бывает страшнее и изощреннее, чем месть заклятого врага. “Если не любит, то ему будет все равно!” — думала она, запечатывая конверт, и Савелий Петрович уже не был уверен, что чернила на конверте расплылись именно из-за снега.
Поначалу он не хотел ничего отвечать ей, но вопреки его воле она стала частицей его жизни, частицей его души. Она нанесла удар тогда, когда их расставание стало уже забываться и казаться когда-то давно увиденным сном.
В селе дружно отмечали новогодние праздники. Соседи громко и дружно веселились, и отголоски их смеха долетали в распахнутую форточку. Нечем было заняться, и некуда было уйти. Тогда он сел за свой старенький письменный стол и достал лист бумаги. Но он не знал, что написать ответ будет так сложно. Он не знал, как начать его: “Здравствуй, Анюта!” или “Здравствуйте, Анна Николаевна!”. Анна Николаевна была какой-то далекой и чужой женщиной, которую он не знал и не любил, которой незачем было писать. Он писал Анюте, семнадцатилетней девочке, похожей на юную Крупскую с карандашных портретов, с длинной слегка растрепанной темно-русой косой и серьезным, даже немного тяжелым взглядом. Черный школьный фартук, плотно стискивающий грудь, коричневое шерстяное платье с кружевными манжетами и красно-оранжевый галстук. Такой она вошла в его жизнь и такой навсегда осталась в его сердце.

“Здравствуй, Анюта! Твое письмо пришло к нам под Новый год. У нас настоящая сибирская зима. Два дня подряд шел снег, все падал и падал, и никак не желал остановиться. Дед Василий, наш сосед, счищая снег с черепицы, сорвался и упал с крыши, но даже не ушибся — так велики нынче наши сугробы. Но все равно старика жаль — дети давно уехали в город и совсем ему не помогают. Село с каждым годом пустеет, а первого сентября все меньше и меньше ребят возвращается в школу. Скоро мне здесь некого будет учить. Странное время. Я чувствую, что вот-вот все изменится. Словно какой-то маленький винтик выпал случайно из хорошо отлаженной машины, и вот-вот все остановится и рухнет, а пока она все еще работает по инерции. Все мы еще работаем по инерции и живы благодаря работе, поэтому и не хочется думать о том, что будет завтра. Однако вскоре что-то произойдет, что-то не очень хорошее, ибо не все перемены — к лучшему. Я же надеюсь, что перемены в твоей жизни не принесут тебе однажды ни разочарования, ни боли. Желая отомстить другому, мы мстим лишь самим себе. Не мсти себе никогда. Ты заслуживаешь того, чтобы быть счастливой, но, чтобы стать счастливой, нужно научиться прощать. У тебя впереди еще целая жизнь, и твое будущее только в твоих руках — ты должна построить его сама, не оглядываясь на прошлое. Твардовский писал, что унизительных положений не бывает, если сам себя не унизишь. Я пишу тебе все это не для того, чтобы обидеть. Я всегда восхищался упорством, с которым ты твердо шла к поставленной цели. Это редкий дар — не каждый им может похвастать. Береги его. Не растрать его на то, что однажды станет тебе ненужным. Я хочу видеть улыбку на твоем лице. Это все. Просто знай, что мысли мои с тобой. И каких бы ошибок ты не наделала в жизни, они не изменят моего отношения к тебе. Помни об этом всегда, а в особенности, в трудную минуту. Я всегда рядом с тобой, а потому нет смысла прощаться. Заканчивается письмо, но не заканчивается жизнь. Она продолжается, хотим мы того или нет, и каждый день своей жизни нужно встречать с мужеством и достоинством, так, чтобы нашим потомкам никогда за нас не было стыдно. В жизни, Анюта, нужно быть сильным, нельзя никогда сдаваться и опускать руки. Иногда нам кажется, что выхода нет, но это только кажется, а выход… он есть всегда, даже когда мы его не видим или не желаем увидеть. Только выход не имеет ничего общего с местью — месть лишь уводит от него все дальше и дальше, пока однажды не заведет в тупик. Теперь ты уже знаешь это сама…”

Зима действительно выдалась снежная и суровая. Стоило оступиться в сумерках с протоптанной вдоль улицы тропинки, как человек сразу же оказывался чуть ли не по пояс в снегу. Дети с трудом добирались до школы, а у первоклассников и вовсе отменили занятия. В четыре вечера солнце начинало садиться за вершину гольца, а в пять уже воцарялась непроглядная ночь: на все село имелось всего лишь три фонаря.
Кутаясь в дубленку и согревая варежкой щеки, Савелий Петрович спешил с работы в свой пустой одинокий дом. Ночами протяжно выл пронзительный ветер, трещали от мороза деревья, и метель бросала в окна мелкой снежной крупой. А когда метель затихала, Савелий Петрович видел огромные звезды над головой, с острыми конусами лучей, уходящих в немую черную глубину.
Он любил стоять на крыльце вечерами с кружкой дымящегося травяного чая в руке и смотреть куда-то далеко, за ночной горизонт, туда, где таяло голубоватое сияние над черными силуэтами гор. Где-то выла собака, а в соседских домах белесый дым из труб поднимался в небо столбом.
Савелий Петрович думал о том, что в Москве, должно быть, еще светло. Там, конечно, нет таких сугробов и такого холода. Зимой там тепло и грязно, а снег по цвету больше напоминает выжженную золу.
Анюта ничего ему не ответила. Он даже не знал, дошло ли до нее его письмо, потому что адрес на конверте сложно было разобрать из-за поплывших от влаги чернил. Обида давно забылась, осталась лишь тихая нежность в сердце, над которой было не властно ни время, ни расстояние. Воспоминания давно уже не причиняли боль, скорее наоборот, согревали в холодные зимние вечера.
Он просто был благодарен судьбе за то, что Анюта была в его жизни, и он мог думать о ней иногда, засыпая в холодной постели после долгого рабочего дня. Когда он думал о ней, его губы складывались в улыбке.
Потребность любить заложена в человеке самой природой. Без любви человек черствеет и медленно увядает, словно растение, лишенное влаги. И любовь Савелия Петровича не была испепеляющей страстью, стихийным бедствием, опрокидывающим мир, — она была ровным, неярким, но и немеркнущим светом зимнего солнца, которое не обжигает, но согревает немного, не дает замерзнуть и погрузиться во тьму.
Почему он любил ее? Может быть, потому что она любила его, так искренне, так безыскусно и бескорыстно, как никто никогда не любил его прежде. Потому что никто не смотрел в его глаза с такой безграничной преданностью, не ловил жадно каждое его слово, не жил ожиданием новой встречи…

comments powered by HyperComments