Перед рассветом

Перед рассветом

отрывок из философской сказки
автор Елена Пэйт, Даллас, Техас (США)

* * *

Лидия уже плохо припоминала ряд веских причин, решивших ее судьбу. Не веские запомнились больше. Самая яркая из них и сейчас казалась волшебной сказкой со страшным началом и добрым концом.
Лида с растрепавшимися по плечам мягкими волосами, скрывавшими опухшее искаженное горем лицо, шла по расхлябанной проселочной дороге. В сапогах гадко чавкала болотная вода. Истертые в кровь ноги дрожали от усталости и напряжения. Но она не ощущала боли, не чувствовала своего тела и не думала ни о чем вещественном. Ее душе открывалась пустота, уже не страшная, не доводившая до одури ощущением своей бесконечности, только какая-то нестерпимо скучная, потому что пустоте свойственна пустота.
Низкие тяжелые тучи проплывали в обескровленных выцветших от слез глазах. Накрапывала мелкая дождевая пыль. Горбы гор напирали на узкую тропу угловатыми мохнатыми ребрами. Казалось, что ничего не кончится — ни лужи, ручейками дрожащие под ногами, ни грязная хлябь тропинки, ни эти страшные холодные горы, ни изморось… Что никогда не кончится этот серый промозглый однообразный день.
Но тропа вдруг повернула к ручью. Его журчание слышалось все ближе и ближе, убаюкивающее, спокойное и мерное. Любая дорога может завести в тупик, но ручей — никогда; ручей всегда будет вести куда-то!
Лида знала это с детства. Она ушла, убежала из мира, затравленного завистью и злостью, но заблудилась, очутившись в другом мире — сыром и незнакомом. И теперь вдруг какой-то незримый голос будто шепнул ей, что новый мир ее принял.
Ручей шумно переговаривался с каменистыми берегами, заливисто смеялся на перекатах, шушукался с окунавшимися в него травами, веселый, бодрый и студеный.
Поднялся слабый ветерок. Все вдруг ожило. Со старых замшелых лиственниц с шелестом осыпались хвоинки, звенели капли дождя, падающие на мох с дрожащих кустов.
Остановившись от удивления, Лида смотрела, как с острых иголок стекают блестящие дождинки, и слезы застывали на ее бледных обветренных щеках. Теперь вокруг не осталось ничего враждебного, и она продолжила подниматься по горной тропке, ставшей необычайно узкой и крутой. Здесь кончалась власть человека, случайного охотника, вторгшегося в пределы вселенной, и начинался ровный олений след, уводящий от водопоя.
Солнце робко выглянуло из-за поредевших туч и приветливо улыбнулось сияющим веером лучей. Дождь прекратился. Хотя было по-прежнему пасмурно, Лида уже не ощущала угрюмости грузных гор: все плыло в мягком туманном свете и от этого казалось каким-то воздушным и неземным.
Правда, идти становилось труднее. Резиновые сапоги скользили по мокрым острым камням. Приходилось перелезать через огромные валуны. Зато каждый камень был живым, волшебным, покрытым мельчайшими причудливыми узорами, “письменами природы”. Разноцветные, в разводах, бликах и трещинках, покрытые тончайшей сетью органики, с крупными контрастными кругами и пятнами лишайников, камни возвышались, словно сказочные ворота в рай. Из расщелин пробивались уже почерневшие от старости, извивающиеся змеи карликовых березок с удивительно крупными, добродушно лопотавшими листьями и остренькие пики стройных пихточек. На махровых дорожках мха цвела черника, кивая на ветру округлыми бело-бордовыми чашечками. Рядом торчали сочные стебли молодой лука победного, известного в народе под именем черемши или колбы. На вкус он был удивительно приятным — нежным и сладковато-острым.
Лида пощипала немного черемши, с аппетитом съела ее и отдохнула на камне. Тучи уползли куда-то на запад, и теперь над головой светлело бледное туманное небо с нехотя просвечивающей легкой голубизной, глубокое и безмолвное. Передохнув, она пошла дальше, улыбаясь небу, загадочным валунам и тоненьким копьям пихт, подпирающих облака. Где-то далеко внизу был слышен звук бурлящей реки, и она шла на этот слабый невнятный говор воды и кремня. Приятный запах хвои и можжевельника стоял в чистом и вкусном воздухе, и, наверно, поэтому Лида чувствовала себя как в храме. Мелкие ажурные камешки с хрустом катились из-под ног. Все вокруг было зеленовато-серо-дымчато-голубым и казалось дном какого-то древнего странного озера, а небо, обрамленное камнем, накатывало и заливало голубизной, словно нахлынувшие волны. И ей невыносимо захотелось нырнуть в эти волны, поплыть в прозрачной сияющей голубизне.
Раскинув руки, Лида легко побежала по откосу, не боясь сорваться вниз, и ей казалось, будто земного притяжения больше не существует. Она представляла, как марал быстро и ловко перелетает с камня на камень, двигаясь по этому пути, и ее ноги уверенно опускались на изрытую копытами каменистую почву. В камнях местами зияли глубокие расселины, но не было страха промахнуться и провалиться. Она чувствовала себя бодрым и свободным молодым зверем и радовалась какому-то новому дикому чувству нечеловеческого восторга. Ей чудилось, что впереди ее ждет что-то невероятное, и неожиданно предчувствие сбылось.
Внезапно перед ней открылось нечто невообразимое, ослепительное, как яркое пламя. Среди нагромождений камня раскинулась огненная поляна цветущих жарков, альпийский луг с сочными разноцветными всполохами огней: голубых, фиолетовых, желтых, золотистых, оранжевых, белых. Цветы переливались, качали венчиками и сверкали на солнце дождинками, источая нежный тонкий аромат. Луг со всех сторон огибала река, превратив его в своеобразный полуостров, связанный с горами лишь узкой звериной тропкой, по которой Лида только что спустилась. И прямо в реку с противоположного отвесного берега впадала другая река, ослепляя каскадом мелких дробящихся брызг. От столкновения воды вспенившаяся река казалась покрытой снегом. А за водопадом синели крутые вершины с нетронутой чистой белизной склонов.
Это было неизъяснимо прекрасно, и Лида онемела от восхищения, так что дрожь приятной волной пробежала по спине и остановилась на кончиках пальцев. Теплое свежее солнце золотилось в пенных разливах. Лида бросила рюкзак в сторону и вдруг почувствовала, как влажная слипшаяся одежда неприятно давит и трет. Все на ней казалось каким-то гадким и грязным. Почти неосознанно она освободилась от куртки и джинсов, потом — от остального и вошла босиком в душистый напоенный прохладой луг.
И тут ее поразила какая-то неуловимая тихая и нежная музыка. Она слышалась отовсюду, так что нельзя было понять точно, где она зарождается. И земля, и небо, и цветы, и камни, и река — все звенело и пело, сливаясь в спокойную умиротворяющую мелодию, с каждой минутой казавшуюся все более прекрасной.
Изумленная Лида замерла, утопая в огненных жарках, пышной володушке и атласных золотисто-желтых цветах, которые в народе почему-то называют непоэтично “куриной слепотой”, а все вокруг казалось чистым, ласковым и волшебным. Очарованная музыкой, Лида спустилась к водопаду, поглядела на ревущую бешеную воду, несущую самые святые поднебесные снега Саян. Рев гремел, заглушая мелодию, но не нарушая гармонии. Лида наклонилась к воде, взглянув на отражение своего обнаженного тела, и разглядела на глубине каждый камешек, сияющий в солнечном блеске.
На другом берегу течение реки было удивительно спокойным, и пологий травянистый берег образовывал что-то вроде заводи. Лида умылась и осторожно вошла в воду, сначала по лодыжки, потом по пояс, потом по грудь. Расправившись, она принимала своим телом мягкий напор воды, не поддаваясь течению. Здесь река была спокойной и темной, и камни на дне были мягкими от тины и мха. А за рекой виднелся еще более прекрасный и яркий альпийский луг… Ледяные волны упруго расходились между пальцами, обжигая тело, приятно жаля разгоряченную кожу. Над головой было ласковое синее небо, такое же, как в детстве, в деревне. По нему плавно ходили белые пушистые облака. Небо помешало Лиде раствориться в очередной волне. Оно было воспоминанием об ее потерянном детском счастье, и ее сердце дрогнуло от жалости к этим дням. Обида и злость напоили ее новой силой. И, развернувшись, одним стремительным движением она выбрела на мягкий берег, преодолев усилием воли сопротивление волн.
Ей не хотелось умирать. Ее душа была душой ребенка, устремленного к красоте и свету вечного волшебного мира. Он не был ей чужим, пока в нем оставалось то, что могло напоить ее душу светом. А вокруг все золотилось, звенело, мерцая тысячей радостных огоньков, и оттого солнце казалось теплее и больше. Она все еще была счастлива, и она легко бежала по золотым и огненным звездам, чувствуя и слыша дивные голоса цветов, и сочные мягкие травы касались ее мокрого обнаженного тела.
А на закате к противоположному берегу реки спустились на водопой маралуха с забавным рыжеватым теленком на тоненьких длинных ножках. Теленок с опаской переставлял копытца, перепрыгивая на камни вслед за матерью, и Лида подумала, что он появился на свет совсем недавно — таким забавным и неуклюжим он выглядел.
Пока мать с теленком пили, жадно припав мордами к своим отражениям, она пряталась за широким кедром, прижимаясь щекой к коре и боясь случайным движением вспугнуть их. Они были совсем близко, но ветер дул от них в сторону Лиды, и самка не могла почувствовать девушку. Когда оба напились, самка погнала теленка наверх, подталкивая его мордой, и Лида подумала, что не знает о них совсем ничего, но ей было бы радостно приходить сюда каждый вечер и наблюдать за оленями издалека. Издалека. Чтобы не вспугнуть сказку, не разрушить мир, который впервые так щедро раскрыл ей свою тайну. Уже тогда она знала, что захочет рассказать про то, что травы и цветы могут петь и у них есть свои голоса, что музыка рождена вовсе не человеком, а сама природа оживила ее серебряным звоном струй на ветру. Эта музыка была в сто, а может, в тысячу раз лучше той, которой учили ее в хмурых каменных стенах. Ведь она была живой, она рождалась вместе с жизнью и замолкала вместе с ней!
… Уже тогда Лида знала, что никто не поверит ей, что люди лишь будут улыбаться ей в ответ, думая про себя: “Какая выдумщица!”. А человек, видящий и слышащий то, чего не могут видеть и слышать другие, всегда обречен на одиночество. Ведь даже те, кто его полюбят, никогда его не поймут, а непонимание для него будет страшнее самой жестокой смерти. Как мало радости в том, чтобы слышать чудесную музыку, которой нельзя поделиться ни с кем, дорожить чудом, о котором никто никогда не узнает! Но, может быть, так и надо? Нет в мире двух одинаковых звуков, и то, что дано одному, никогда не будет дано другому. Может быть, это и правильно, но очень печально. Ведь людям свойственно презирать и ненавидеть то, чего они не в состоянии понять и полюбить. Они будут смеяться и злорадствовать, но это никогда не даст им ощущения удовлетворения и радости; они будут намного несчастливее тех, над которыми они смеются и злорадствуют.
Улыбнувшись, Лида подумала, что ей хватит сил выжить в застенке из чужого непонимания, лишь бы сберечь ощущение этого хрупкого и странного счастья. Она найдет свою нишу и выйдет замуж за человека, который никогда ее не поймет, и проживет с ним все, сколько ей выпадет, спокойно и честно, не жалуясь и храня свою боль внутри, так же глубоко, как и свою радость, с которой никогда и ни с кем не суждено поделиться. Она не будет одинокой до конца: тысячи людей во всем мире несут на себе этот груз без всяких жалоб и упреков, и они знают, как нелегко бывает решиться…
Но, может быть, у нее появится сын или дочь, ребенок, который однажды взглянет на дрожащую на ветке дождинку, и вдруг ему раскроется новый мир новых звуков и запахов, откроется весь до последнего атома, оставит в нем след от каждого электрона счастья. И пусть он воспримет его априорно, как истово верующий принимает благословение Божье. Главное, что это счастье останется с ним навсегда, и он будет узнавать запах тумана из тысячи запахов и находить в ночном небе звезды по цвету и форме лучей. Мир, в котором он внезапно окажется, будет в миллионы раз живее и ярче, в миллионы раз прекраснее того, каким он был перед этим чудесным открытием.
Как сотни веков назад, он почувствует себя причастным к бурям и грозам, он станет частью огромного целого, и жизнь его будет прекрасной гармонией звуков, мыслей и чувств. Пусть вскоре он окажется в разладе с людьми, вчерашними друзьями и кумирами, но ведь важнее то, что он не окажется в разладе с собой, и мудрость тысячелетий войдет в его сердце вместе с лунным светом и шелестом клена у дома. И он будет искать уединения, чтобы утолить ту же жажду света и красоты, что испытывала Лида, утопая в огнях. Ведь это счастье могущественнее и глубже того мимолетного мгновенного счастья от влечения и страсти, хотя прекрасна и страсть, если она искренна и естественна. Пусть иногда он будет чувствовать смертельное одиночество, он никогда не будет одиноким. С ним будет его мир, его солнце, его цветы и поля, его звезды, весело мигающие со своей высоты, скрывающие тысячи более чудесных миров.
И Лида улыбалась, глядя у костра в ночное небо, понимая, что гораздо важнее, чем оставить след в истории, оставить след в чьей-то живой и чуткой душе, отзывчивой к доброте и теплу. Оставить след не в документах и пыльных учебниках, а превратить память о себе в неяркий и немеркнущий свет, который поможет кому-то увидеть по-настоящему главное — то, для чего человек приходит в этот мир и для чего из него уходит. Не для того ли звезды превращают свою жизнь в свет, чтобы дарить тепло? Разве может существовать на свете что-то более важное?
На следующий день она выбрела на дорогу, замерзшая и усталая, но улыбающаяся и необыкновенно красивая. Встречная машина довезла ее до вокзала. Она долго старалась написать композицию, вырывая листы из нотной тетради, но пальцы безуспешно метались по клавишам. И какими однообразно грубыми казались ей теперь звуки любимого пианино! Она пыталась рассказать об услышанном подругам, но никто, конечно, не принимал ее слова всерьез. Тогда Лида уже знала твердо и ясно, что променяет музыку бездушных клавиш на музыку жизни.
Об этом выборе она не пожалела и впоследствии. Правда, с годами необыкновенное ощущение стиралось в памяти, несмотря на всю бережность, с которой она несла его по жизни. На природе она бывала все реже и реже и, окруженная людьми, уже не слышала скрытую музыку. Лишь изредка отголосок чудесной песни вихрем прорывался в ее сознание и тут же исчезал, но продолжал звучать в ее сердце, и все вокруг снова оживало, манило, звало, и ей хотелось броситься прочь от людей, следуя за этим тихим и нежным зовом. Но она не бежала… Только слезы застывали в глазах и стекали по мокрым улыбающимся губам.
Но жизнь продолжается, даже когда из нее исчезает музыка! Сама по себе жизнь чудеснее всех чудес, какой бы печальной и скучной не была. Она может быть грубым эскизом, а может быть произведением искусства. Каждая жизн ь оставляет на земле свой след, свой особый рисунок. Чей-то рисунок ложится на папирус времен легко и ровно, без резких зигзагов и острых углов, а чей-то похож на набросок грозового неба. И каждый художник сам выбирает для него краски. Только недалекие и глупые подмастерья рисуют черным по белому, а другие краски им недоступны — и жизнь их похожа на старую размытую черно-белую фотографию: в ней нет ни солнечного света, ни ясного неба, ни цветов и плодов. Лишь опытный смелый мастер способен оставить шедевр, и только немногие из потомков оценят его по достоинству. Со слабым зрением легче приметить большие однотонные пятна, а слабое зрение — одна из глобальных бед человечества. Зоркому выжить сложнее, чем близорукому, — ведь не всякому по зубам бросаться в атаку на трудности и проблемы, а опасность предпочитает тех, кто не прячет от нее глаз. Иногда право выбора обременяет…
И все же жизнь — это выбор.

comments powered by HyperComments